Неточные совпадения
Войдя в залу, я спрятался в толпе мужчин и начал делать свои наблюдения. Грушницкий
стоял возле княжны и что-то говорил с большим жаром; она его рассеянно слушала, смотрела
по сторонам, приложив веер к губкам; на лице ее изображалось нетерпение, глаза ее искали кругом кого-то; я тихонько подошел сзади, чтоб подслушать их разговор.
Ленивый от природы, он был ленив еще и
по своему лакейскому воспитанию. Он важничал в дворне, не давал себе труда ни поставить самовар, ни подмести полов. Он или дремал в прихожей, или уходил болтать в людскую, в кухню; не то так
по целым часам, скрестив руки на груди,
стоял у ворот и с сонною задумчивостью посматривал на все
стороны.
Широкая дороженька,
Березками обставлена,
Далеко протянулася,
Песчана и глуха.
По сторонам дороженьки
Идут холмы пологие
С полями, с сенокосами,
А чаще с неудобною,
Заброшенной землей;
Стоят деревни старые,
Стоят деревни новые,
У речек, у прудов…
Леса, луга поемные...
По сторонам, на несколько возвышенном месте,
стояли женщины в великом множестве в прелестнейших и великолепнейших одеждах.
В другой
стороне мужики в одних рубахах,
стоя на телегах, накладывали копны и пылили
по сухому, раскаленному полю.
Когда я принес манишку Карлу Иванычу, она уже была не нужна ему: он надел другую и, перегнувшись перед маленьким зеркальцем, которое
стояло на столе, держался обеими руками за пышный бант своего галстука и пробовал, свободно ли входит в него и обратно его гладко выбритый подбородок. Обдернув со всех
сторон наши платья и попросив Николая сделать для него то же самое, он повел нас к бабушке. Мне смешно вспомнить, как сильно пахло от нас троих помадой в то время, как мы стали спускаться
по лестнице.
Вероятно,
по указанию Облонского он оглянулся в ту
сторону, где
стояли княгиня и Сергей Иванович, и молча приподнял шляпу. Постаревшее и выражавшее страдание лицо его казалось окаменелым.
Мы вошли в конюшню. Несколько белых шавок поднялось с сена и подбежало к нам, виляя хвостами; длиннобородый и старый козел с неудовольствием отошел в
сторону; три конюха, в крепких, но засаленных тулупах, молча нам поклонились. Направо и налево, в искусственно возвышенных стойлах,
стояло около тридцати лошадей, выхоленных и вычищенных на славу.
По перекладинам перелетывали и ворковали голуби.
Я присел на могилу в ожидании Ермолая. Владимир отошел, для приличия, несколько в
сторону и тоже сел. Сучок продолжал
стоять на месте, повеся голову и сложив,
по старой привычке, руки за спиной.
Я оглянулся: вдоль перегородки, отделявшей мою комнату от конторы,
стоял огромный кожаный диван; два стула, тоже кожаных, с высочайшими спинками, торчали
по обеим
сторонам единственного окна, выходившего на улицу.
Самгин шагал в
стороне нахмурясь, присматриваясь, как
по деревне бегают люди с мешками в руках, кричат друг на друга, столбом
стоит среди улицы бородатый сектант Ермаков. Когда вошли в деревню, возница, сорвав шапку с головы, закричал...
На товарищей своих он пренебрежительно махнул рукой: они
стояли по обе
стороны двери, как стража.
Все это текло мимо Самгина, но было неловко, неудобно
стоять в
стороне, и раза два-три он посетил митинги местных политиков. Все, что слышал он, все речи ораторов были знакомы ему; он отметил, что левые говорят громко, но слова их стали тусклыми, и чувствовалось, что говорят ораторы слишком напряженно, как бы из последних сил. Он признал, что самое дельное было сказано в городской думе, на собрании кадетской партии, членом ее местного комитета — бывшим поверенным
по делам Марины.
Дронов кричал, топал ногой, как лошадь, размахивал гранками. Самгину уже трудно было понять связи его слов, смысл крика. Клим Иванович
стоял по другую
сторону стола и молчал, ожидая худшего. Но Дронов вдруг выкрикнул...
Но Клим почему-то не поверил ей и оказался прав: через двенадцать дней жена доктора умерла, а Дронов
по секрету сказал ему, что она выпрыгнула из окна и убилась. В день похорон, утром, приехал отец, он говорил речь над могилой докторши и плакал. Плакали все знакомые, кроме Варавки, он,
стоя в
стороне, курил сигару и ругался с нищими.
Шипел паровоз, двигаясь задним ходом, сеял на путь горящие угли, звонко стучал молоток
по бандажам колес, гремело железо сцеплений; Самгин, потирая бок, медленно шел к своему вагону, вспоминая Судакова, каким видел его в Москве, на вокзале: там он
стоял, прислонясь к стене, наклонив голову и считая на ладони серебряные монеты; на нем — черное пальто, подпоясанное ремнем с медной пряжкой, под мышкой — маленький узелок, картуз на голове не мог прикрыть его волос, они торчали во все
стороны и свешивались
по щекам, точно стружки.
Остались сидеть только шахматисты, все остальное офицерство, человек шесть, постепенно подходило к столу, становясь
по другую
сторону его против Тагильского, рядом с толстяком. Самгин заметил, что все они смотрят на Тагильского хмуро, сердито, лишь один равнодушно ковыряет зубочисткой в зубах. Рыжий офицер
стоял рядом с Тагильским, на полкорпуса возвышаясь над ним… Он что-то сказал — Тагильский ответил громко...
По изустным рассказам свидетелей, поразительнее всего казалось переменное возвышение и понижение берега: он то приходил вровень с фрегатом, то вдруг возвышался саженей на шесть вверх. Нельзя было решить,
стоя на палубе, поднимается ли вода, или опускается самое дно моря? Вращением воды кидало фрегат из
стороны в
сторону, прижимая на какую-нибудь сажень к скалистой стене острова, около которого он
стоял, и грозя раздробить, как орех, и отбрасывая опять на середину бухты.
Мне, например, не случалось видеть, чтоб японец прямо ходил или
стоял, а непременно полусогнувшись, руки постоянно держит наготове, на коленях, и так и смотрит
по сторонам, нельзя ли кому поклониться.
День был удивительно хорош: южное солнце, хотя и осеннее, не щадило красок и лучей; улицы тянулись лениво, домы
стояли задумчиво в полуденный час и казались вызолоченными от жаркого блеска. Мы прошли мимо большой площади, называемой Готтентотскою, усаженной большими елями, наклоненными в противоположную от Столовой горы
сторону,
по причине знаменитых ветров, падающих с этой горы на город и залив.
Солнышко-то и само
по себе так
стояло, что должно было светить кособрюхим в глаза, но головотяпы, чтобы придать этому делу вид колдовства, стали махать в
сторону кособрюхих шапками: вот, дескать, мы каковы, и солнышко заодно с нами.
—
Стой, кум! мы, кажется, не туда идем, — сказал, немного отошедши, Чуб, — я не вижу ни одной хаты. Эх, какая метель! Свороти-ка ты, кум, немного в
сторону, не найдешь ли дороги; а я тем временем поищу здесь. Дернет же нечистая сила потаскаться
по такой вьюге! Не забудь закричать, когда найдешь дорогу. Эк, какую кучу снега напустил в очи сатана!
Только чернозагорелые от солнца крестьяне-мостовщики в лаптях сидели посередине улиц и хлопали молотками
по укладываемым в горячий песок булыжникам, да мрачные городовые, в небеленых кителях и с оранжевыми шнурками револьверов, уныло переминаясь,
стояли посереди улиц, да завешанные с одной
стороны от солнца конки, запряженные лошадьми в белых капорах, с торчащими в прорехах ушами, звеня, прокатывались вверх и вниз
по улицам.
— Вы у нас, — продолжал неумолимый Нил Андреич, — образец матерям и дочерям: в церкви
стоите, с образа глаз не отводите,
по сторонам не взглянете, молодых мужчин не замечаете…
—
Постой, ты смешиваешь понятия; надо разделить
по родам и категориям: «удобнее и покойнее», с одной
стороны, и «веселее и счастливее» — с другой. Теперь и решай!
Во время сезона улица
по обеим
сторонам всю ночь напролет была уставлена экипажами. Вправо от подъезда, до Глинищевского переулка,
стояли собственные купеческие запряжки, ожидавшие, нередко до утра, засидевшихся в клубе хозяев. Влево, до Козицкого переулка, размещались сперва лихачи, и за ними гремели бубенцами парные с отлетом «голубчики» в своих окованных жестью трехместных санях.
По другую
сторону Тверской
стоял за решеткой пустовавший огромный дом, выстроенный еще при Екатерине II вельможей Прозоровским и в сороковых годах очутившийся в руках богатого помещика Гурьева, который его окончательно забросил. Дом
стоял с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Впоследствии, в восьмидесятых годах, в этом доме был «Пушкинский театр» Бренко.
После революции лавки Охотного ряда были снесены начисто, и вместо них поднялось одиннадцатиэтажное здание гостиницы «Москва»; только и осталось от Охотного ряда, что два древних дома на другой
стороне площади. Сотни лет
стояли эти два дома, покрытые грязью и мерзостью, пока комиссия
по «Старой Москве» не обратила на них внимание, а Музейный отдел Главнауки не приступил к их реставрации.
С обеих
сторон дома на обеих
сторонах улицы и глубоко
по Гнездниковскому переулку
стояли собственные запряжки: пары, одиночки, кареты, коляски, одна другой лучше. Каретники старались превзойти один другого. Здоровенный, с лицом в полнолуние, швейцар в ливрее со светлыми пуговицами, но без гербов, в сопровождении своих помощников выносил корзины и пакеты за дамами в шиншиллях и соболях с кавалерами в бобрах или в шикарных военных «николаевских» шинелях с капюшонами.
Внутри фанзы,
по обе
стороны двери, находятся низенькие печки, сложенные из камня с вмазанными в них железными котлами. Дымовые ходы от этих печей идут вдоль стен под канами и согревают их. Каны сложены из плитнякового камня и служат для спанья. Они шириной около 2 м и покрыты соломенными циновками. Ходы выведены наружу в длинную трубу, тоже сложенную из камня, которая
стоит немного в
стороне от фанзы и не превышает конька крыши. Спят китайцы всегда голыми, головой внутрь фанзы и ногами к стене.
Иман еще не замерз и только
по краям имел забереги. На другом берегу, как раз против того места, где мы
стояли, копошились какие-то маленькие люди. Это оказались удэгейские дети. Немного дальше, в тальниках, виднелась юрта и около нее амбар на сваях. Дерсу крикнул ребятишкам, чтобы они подали лодку. Мальчики испуганно посмотрели в нашу
сторону и убежали. Вслед за тем из юрты вышел мужчина с ружьем в руках. Он перекинулся с Дерсу несколькими словами и затем переехал в лодке на нашу
сторону.
Марья Алексевна и ругала его вдогонку и кричала других извозчиков, и бросалась в разные
стороны на несколько шагов, и махала руками, и окончательно установилась опять под колоннадой, и топала, и бесилась; а вокруг нее уже
стояло человек пять парней, продающих разную разность у колонн Гостиного двора; парни любовались на нее, обменивались между собою замечаниями более или менее неуважительного свойства, обращались к ней с похвалами остроумного и советами благонамеренного свойства: «Ай да барыня, в кою пору успела нализаться, хват, барыня!» — «барыня, а барыня, купи пяток лимонов-то у меня, ими хорошо закусывать, для тебя дешево отдам!» — «барыня, а барыня, не слушай его, лимон не поможет, а ты поди опохмелись!» — «барыня, а барыня, здорова ты ругаться; давай об заклад ругаться, кто кого переругает!» — Марья Алексевна, сама не помня, что делает, хватила
по уху ближайшего из собеседников — парня лет 17, не без грации высовывавшего ей язык: шапка слетела, а волосы тут, как раз под рукой; Марья Алексевна вцепилась в них.
Булгаков чаще всего переводит как «трансцендентно», иногда — «выше».] знанию, добру, красоте, добродетели, оно чуждо всяких предикатов, ибо они являются следствием различения, свойствами «другого», а Единое
стоит по ту
сторону всяких различений.
В западной
стороне, на горе, среди истлевших крестов и провалившихся могил,
стояла давно заброшенная униатская часовня. Это была родная дочь расстилавшегося в долине собственно обывательского города. Некогда в ней собирались,
по звону колокола, горожане в чистых, хотя и не роскошных кунтушах, с палками в руках вместо сабель, которыми гремела мелкая шляхта, тоже являвшаяся на зов звонкого униатского колокола из окрестных деревень и хуторов.
Я
стоял перед ним, переминаясь, теребя свои штанишки, и озирался
по сторонам.
Заяц-русак жил зимою подле деревни. Когда пришла ночь, он поднял одно ухо, послушал; потом поднял другое, поводил усами, понюхал и сел на задние лапы. Потом он прыгнул раз-другой
по глубокому снегу и опять сел на задние лапы и стал оглядываться. Со всех
сторон ничего не было видно, кроме снега. Снег лежал волнами и блестел, как сахар. Над головой зайца
стоял морозный пар, и сквозь этот пар виднелись большие яркие звезды.
Я пустился, как из лука стрела… Вот и мостик недалеко от Перова; никого нет, да
по другую
сторону мостик, и тоже никого нет. Я доехал до Измайловского зверинца, — никого; я отпустил извозчика и пошел пешком. Ходя взад и вперед, я наконец увидел на другой дороге какой-то экипаж; молодой красивый кучер
стоял возле.
На этом гробе, на этом кладбище разбрасывался во все
стороны равноконечный греческий крест второго храма — храма распростертых рук, жизни, страданий, труда. Колоннада, ведущая к нему, была украшена статуями ветхозаветных лиц. При входе
стояли пророки. Они
стояли вне храма, указывая путь,
по которому им идти не пришлось. Внутри этого храма были вся евангельская история и история апостольских деяний.
А
по другую
сторону ворот
стоял амбар, совершенно такой же
по фасаду, как и дом, тоже с тремя окнами, но фальшивыми: на серую стену набиты наличники, и в них белой краской нарисованы переплеты рам.
По следам он узнал все, что произошло у нас в отряде: он видел места наших привалов, видел, что мы долго
стояли на одном месте — именно там, где тропа вдруг сразу оборвалась, видел, что я посылал людей в разные
стороны искать дорогу.
Они
стояли уже
по колено в воде и испуганно озирались
по сторонам.
Над землей, погруженной в ночную тьму, раскинулся темный небесный свод с миллионами звезд, переливавшихся цветами радуги. Широкой полосой, от края до края, протянулся Млечный Путь.
По ту
сторону реки стеной
стоял молчаливый лес. Кругом было тихо, очень тихо…
— Ну, с богом! — Перекрестились, пошли. Прошли через двор под кручь к речке, перешли речку, пошли лощиной. Туман густой, да низом
стоит, а над головой ввезды виднешеньки. Жилин
по звездам примечает, в какую
сторону идти. В тумане свежо, идти легко, только сапоги неловки — стоптались, Жилин снял свои, бросил, пошел босиком. Попрыгивает с камушка на камушек да ва звезды поглядывает. Стал Костылин отставать.
— В самом деле, и у меня главизна зело трещит после вчерашнего похмелья, — прибавил с своей
стороны Виктор Васильич. — Nicolas, ты очищенную? А мне
по части хересов. Да
постойте, Привалов, я сам лучше распоряжусь! Ей-богу!
По обе
стороны, где кончается узкая долина и начинаются горы, зеленою стеной
стоят хвойные леса из пихт, елей и лиственниц, выше их опять лиственный лес, а вершины гор лысы или покрыты кустарником.
А теперь, у дома, он
стоял по другой
стороне улицы, шагах в пятидесяти наискось, на противоположном тротуаре, скрестив руки, и ждал.
— А вот и знаю!.. Почему, скажи-ка,
по ту
сторону гор, где и земли хуже, и народ бедный, и аренды большие, — там народ не голодует, а здесь все есть, всего бог надавал, и мужик-пшеничник голодует?.. У вас там Строгановы берут за десятину
по восемь рублей аренды, а в казачьих землях десятина
стоит всего двадцать копеек.
На другой день он, одетый с иголочки во все новое, уже сидел в особой комнате нового управления за громадным письменным столом, заваленным гроссбухами. Ему нравилась и солидность обстановки и какая-то особенная деловая таинственность, а больше всего сам Ечкин, всегда веселый, вечно занятый, энергичный и неутомимый. Одна квартира чего
стоила, министерская обстановка, служащие, и все явилось, как в сказке,
по щучьему веленью. В первый момент Полуянов даже смутился, отозвал Ечкина в
сторону и проговорил...
— Слава богу, тепло
стоит, — повторял Полуянов, просматривая
по сторонам зеленевшие посевы. — И травка и хлебушко растут. Скотина
по крайней мере отдохнет.
В трех углах и
по сторонам дверей входной и другой, что выходила в коридор,
стояли высокие бронзовые канделябры, тоже с зажженными свечами, а в переднем углу перед образами теплилось двенадцать разноцветных лампад.